brossa_escura


Сообщество игры "Окситанская деревня"


Previous Entry Share Next Entry
"А что до amor de lonh - то, наверное, это она и есть..."
minstrel boy
tal_gilas wrote in brossa_escura
Кусок отчета. Предупреждаю, телега будет длинная и в нескольких частях :) Пока что - преимущественно предыстория.

***
Арнаут Брюньон ушел из дому пять лет назад.
Дома у него остались отец, старая бабка Эрниссенда, двое братьев и бабкина воспитанница – сиротка Эвелина, которая с детства считалась ему нареченной.
Арнаут (по-уличному – Арнэ) с родней не ладил с тех самых пор, как только научился достаточно крепко держаться на ногах, чтобы устоять против отцовской оплеухи. Невероятным упрямством и склонностью к шумным спорам отличались все Брюньоны, но если отец и братья упорствовали, как правило, беззлобно и с лукавой усмешкой, то Арнэ злился не на шутку. Когда подрос – приучился пускать в ход кулаки, по поводу и без повода, и, хотя сам бывал нередко бит, но не утратил вздорного нрава. Больше же всего он досадовал на собственную никчемушность в доме, при старшем сыне – наследнике и младшем – отцовом любимце. Должно быть, в очередной раз Арнэ, ошалев от обиды, бросил отцу и всему свету какое-нибудь немыслимое обвинение – совсем уж немыслимое, если семейная ссора, к великому удивлению соседей, не исчерпалась руганью, а завершилась вовсе неожиданно: Арнаут Брюньон с размаху отворил дверь спиной и кубарем скатился по ступенькам во двор, за ним посыпались остальные Брюньоны. Постояли друг против друга, ощетинясь, как большие псы, - отец и двое братьев против Арнаута. Тот дернул было кол из плетня, но братья так шагнули вперед, что охота драться у среднего живо пропала – укатали бы за милую душу. Тогда он сплюнул кровь, вытер разбитую физиономию рукавом, напоследок послал отца к чертям и зашагал прочь, на глазах у всей деревни, – без куска хлеба, без единой монетки, даже без шапки. Увязался за ним со двора старый пес, но получил пинка в бок и отстал. Арнаут ушел, как и жил, - нелюбимым и злым на весь свет. Вскоре прошли слухи, что он нанялся служить в городскую стражу в Памье; старик Берсюмо, ездивший в город продавать сыр, из неутолимого деревенского любопытства разыскал блудного Брюньона и по возвращении клятвенно подтвердил отцу: так и есть. Впрочем, с бывшим односельчанином Арнаут разговаривать не пожелал и вдобавок был крепко навеселе. За пять лет ни семье, ни Эвелине не было от него ни единой весточки.
Через три года старший сын, Раймонет Брюньон, простыл, провалившись по весне в горный ручей, и помер от горячки. Арнаут на похороны не приехал.
Еще через год старик Брюньон обручил принятую в дом сироту Эвелину с младшим сыном – Пейре.
С уходом среднего и смертью старшего крепко пошатнулся некогда богатый брюньоновский осталь. У старой хозяйки, На Эрниссенды, которой перевалило за восемьдесят, окончательно отнялись ноги, старуха не вставала уже и начала не на шутку заговариваться, даже сына и внука узнавала не всегда. А потом случилось страшное несчастье – Пейре, младший, любимый, отправился на дальнее пастбище и пропал. Искали, обшаривали овраги, не лежит ли со сломанной ногой, ходили по соседним деревням – мало ли, загулял где – а через неделю труп Пейре Брюньона выловили из реки, с зеленой веткой, зажатой в окоченелых пальцах. Семье, оставшейся без сыновей, трудно стало управляться с большим стадом, половину пришлось распродать, мельничку на ручье отдали за бесценок, из семерых батраков остались двое. В доме, который тянули теперь отец и Эвелина, похилился очаг, стало задувать в крышу – а поправить путем было некому. Эвелина, невеста двух женихов, осталась вдова не вдова и не мужняя жена, хотя ей и стукнуло уже девятнадцать. По деревенскому счету – и вовсе перестарок.
В городской страже Арнэ Брюньон прижился. От насмешек над «деревенщиной» сотоварищи отучились быстро – как только поняли, что Брюньон хоть и нелюдим, но не труслив, за насмешку может и зубы выбить. Служил он скорее худо, чем хорошо – у начальства слыл туповатым, безалаберным и нерасторопным парнем, а вдобавок еще начал попивать. На вышестоящих смотрел волком, из дозора не раз удирал в трактир и бывал замешан в уличных скандалах, а главное – считался каким-то «околоченным», ничто его не брало, все взыскания сходили как с гуся вода. На третий год повысили было до десятника – должно, по недосмотру – тут же загулял вмертвую на неделю и не только пропил с себя все, что можно было, так еще в тычки прогнал от ворот и сбросил в канаву гильдейного старшину, запоздавшего к тушению огней. Когда за сии подвиги Арнэ отсидел под арестом и оправился после полученного вразумления, командир городской стражи Жан де Порселет твердо решил, что повышений Брюньону больше не будет – себе дороже.
Особенно удивительно было, что на пятый год службы хмурый и нелюдимый Арнэ вдруг сошелся с северянином Реми Сорелем, который явился в Памье из Каркассонны, состоя при особе заезжего доминиканца, отца Антони. Прожили они в Памье месяц. Сорель, выросший в Иль-де-Франсе, на местном наречии говорил с трудом, медленно подбирая слова, и был на удивление покладист, дружелюбен, уступчив, но не трус. Был он как-то… светел, что ли – по-детски улыбчивый, хоть и годом старше Брюньона, застенчивый, как пятнадцатилетний юноша, почти не пьющий.
- Святой отец тебе, что ль, пить запрещает? – допытывался Брюньон.
- Нет, я так… сам не хочу.
- Ну и зря.
- Ты выпьешь – и в канаву упадешь. Чего хорошего?
- Когда это я в канаве ночевал?
- Положим, не ночевал, а вытаскивать я тебя вытаскивал…
- Ну и ишо раз вытащишь, не переломишься. Ты не пьешь – и слава Богу, а я пью, я грешный, и ты меня не учи…
Именно Реми выволок приятеля из здоровенной кабацкой драки с наемниками-арагонцами, в которой Арнаут не на шутку рисковал ребрами, а то и жизнью. Не только выволок, но и дотащил до казармы, и все бы ничего, если бы не нанесла нелегкая десятника… Реми, добрая душа, наутро навестил Арнаута, которого заперли в сарае, покуда протрезвится, посочувствовал и через щель под дверью передал хлеба и кусок сыра.
- Вина бы принес… голова трещит. Я флягу дам.
Реми обиделся.
- Что, вчера недопил?
- Ла-адно…
- Что теперь будет-то, Арно?
- Что будет… тебе ничего не будет, ты не виноватый, - Арнаут вздохнул. – А меня выдерут, должно.
- Плохо.
- Да уж чего хорошего. Ничо, переживу…
Вышло хлеще, чем ожидал Арнэ. Жан де Порселет и слова не дал сказать опальному стражнику, с порога велел:
- Пойдешь с отцом Антуаном в горы. Одного стражника мало, а ты к тому же местный, тропы знаешь…
Арнэ не успел открыть рот, чтобы возразить, как в ответ загремело:
- Поспорь мне еще, сволочь, на воротах повешу! И чтоб, когда вернешься, ни одной жалобы мне на тебя от святого отца не было!
Арнаут зло сверкнул глазами, промолчал.
Так и пошли.
Отец Антони оказался человеком незлым, с поучениями и расспросами не приставал, но, чем дальше по знакомой дороге, тем больше Арнаут мрачнел. В деревню, по правде говоря, ему не хотелось настолько, что по пути всерьез раздумывал – не сломать ли руку, ссыпавшись с обрыва, лишь бы был повод вернуться. Удерживало то, что Жан де Порселет шутить не любил и в гневе был крутенек – чего доброго, и впрямь повесил бы на воротах, не дав оправдаться. О предстоящем возвращении в родную деревню Арнэ старался не думать – на привалах как представлял глаза деревенских, так кусок в горло не лез. «Подумают – я навел… вот же ж черт их дери, святого отца заодно с Порселетом, навязались на мою шею».
К околице Бросса-Эскура подошли с утра. В деревне уже из труб поднимался дымок, мычали коровы, мимо пробежала девчонка лет десяти с ведром, с любопытством оглядела пришедших. Арнаут не узнал, чья такая…
Отец Антони остановился не доходя крайнего дома, окинул глазами лощинку.
- Хорошие у вас места, Арно. Спокойно здесь…
- Хорошие, - угрюмо отозвался тот.
- И живут, гляжу, небедно.
- По-разному живут…
- У тебя ведь тут семья?
Арнэ промолчал. «Чертов Порселет…».
Отец Антони посмотрел на него пристально – тот старательно прятал глаза…

И верно – смотрели. Из-за заборов, с порогов. Деревня небольшая, все наперечет: Арнэ заметил двух незнакомых – мужчину и женщину – у новеньких ворот. Видать, не бедняки, раз отстроились, а не поселились где пришлось. Увидел вдруг бортника Аземара, который семь лет назад, овдовев, подался из деревни к какой-то дальней родне – ишь ты, вернулся, должно, не прижился на чужих хлебах.
Вот и они – за знакомым забором. Отец и Эвелина Прэ. У отца взгляд тяжелый, внимательный. Старика Брюньона время не изменило, разве что едва добавило седины, а вот Эвелину… Арнаут не устоял – оглянулся на девушку, проходя. За пять лет та из девчонки-подростка выросла, похорошела… Едва удержался, чтобы не сказать: «Здравствуй, Эвелина».
Какое там здравствуй – еще собак спустят. Знаменитых брюньоновых кобелей, ломающих волку хрип с одного наскока. Прежние, помнившие Арнаута, небось уже перемерли.
Молодой эн Карлес, сын барона де Керсэ, вышедший из дома рядом с отцом встречать гостей, тоже изменился за пять лет. Из неуклюжего худого подростка выровнялся в крепкого ладного парня, ростом с отца, и в него же – пристальными темными глазами. Барон де Керсэ, из знатного франкского рода, родившийся в Бретони, был жгуче темноволос – каталонские корни давали себя знать. Эн Карлес деревенскими знакомствами не брезговал, но Арнаут с ним почти не водился – когда уходил из деревни, Карлесу было всего тринадцать. По годам ему в приятели подходил младший Брюньон – Пейре, в детстве вместе рыбачили и околачивали соседские сады, по вечерам забегали к Брюньонам пить молоко и есть пироги, дергали за косички Эвелину, на обоих бабка Эрниссенда замахивалась веником…
Реми подтолкнул приятеля в бок.
- Твои-то… тоже здесь? Твой отец здесь?
- Вон стоит… смотри – только башку не поворачивай. Видишь?
- Похожи вы с ним.
- Какое похожи… Братья вот так были похожи, а я один – не в породу.
- А это с ним кто? Сестра твоя?
- Нет… это – так… приемная.
Поклонился молодому эну Карлесу, неловко помолчал. О чем говорить?.. Явились не с добром. Эн Карлес начал первый.
- Узнал, Арнэ?
- Еще бы я хозяйского сына не узнал, эн Карлес.
Арнаут неловко переступил с ноги на ногу, понизил голос:
- Вина здесь есть где купить, эн Карлес? Только у меня денег нет… разве в долг поверишь.
- Не надо денег. Сейчас велю принести… Что не спросишь, как твои поживают?
- А что спрашивать…

  • 1
Убедительный, гад. В смысле, убедительный гад :-)). Не, не гад, конечно. Тем и убедительный.
Еще, еще! А что было дальше? :-)

А дальше будут слайды (с) :)))

И где те слайды? :-)

  • 1
?

Log in