brossa_escura


Сообщество игры "Окситанская деревня"


Previous Entry Share Next Entry
Отчет, часть 3, предпоследняя
minstrel boy
tal_gilas wrote in brossa_escura
На Эрменссинда молчала уже несколько дней. Когда приходила в себя, обводила вокруг выцветшими глазами и, словно никого не узнавая, вновь забывалась.
Пока были силы – махала на чужих: уходите, уходите. Теперь старая хозяйка осталя лежала неподвижно, только иногда, если Эвелина или Брюньон брали ее за руку, слегка пожимала пальцами…
Отец ждал Арнэ на пороге.
- Заходи, что ли. Последний раз на бабку глянешь. Да не бойся, не побью.
- Больно надо бояться…
И тогда На Эрменссинда заговорила. Из второй, дальней комнаты послышался дребезжащий старушечий голос:
- Это кто?
Раймон Брюньон мало не рысью припустил в дом – «слава тебе Господи, очнулась».
- Это Арнэ, матушка… твой внук… средний… Узнаешь, мама?
На Эрменссинда медленно обратила почти бесцветный взгляд на Арнаута.
- Непутевый… приехал.
Арнэ затоптался на пороге. То ли обиделся на «непутевого», то ли заробел подойти, помня всегдашнюю бабкину строгость, даже теперь, когда она, немощная, лежала пластом, то ли враз она показалась ему чужой. На Эрменссинда вытянулась на постели, исхудавшая от старости, неподвижная, в кои-то веки без платка, в котором суетилась, надвинув на самые брови, по хозяйству. Лежала с распущенными по плечам седыми волосами – белыми как снег, даже теперь, в восемьдесят лет, длинными и гладкими. Должно быть, хороши они были прежде…
- Мы испугались, матушка… у тебя уж руки похолодели.
- Вы б еще дольше печку не топили… - привычным ворчливым голосом отозвалась На Эрменссинда, вздохнула, а потом, словно уже позабыв про блудного внука, чуть заметно кивнула сыну:
- Помирать буду… сыщи мне Доброго человека…
Арнэ враз как ошпаренный вылетел из комнаты. Прянувшей вдогонку Эвелине торопливо зашептал:
- Я ничего не видел, ничего не слышал, поняла? Чтоб при мне таких разговоров не было!
- Погоди, не уходи… может, проститься позовет. Нехорошо же…
- Ну к черту!.. Бабка из ума выжила, а вы… - Арнаут отчаянно обернулся – и вдруг поймал знакомый взгляд. Бортник Аземар, с сумкой через плечо, должно, услышав в доме топот и шум, смотрел через забор, да так внимательно, словно углядел нечто и впрямь интересное.
Старик Брюньон тронул сына за плечо, позвал в кухню.
- Зайди, посидим…
- А бабка-то, гляжу, совсем не в себе.
- Много ты понимаешь. Она говорит: «Шестьдесят лет боялась, надоело… хочу помереть как положено».
- Хоть бы дождалась, пока мы с эном Антони отсюда уберемся. Где ты ей Доброго человека-то найдешь?
Брюньон улыбнулся.
- Найду…
- Того, откуда Эвелина хлеб носит?
- Видал – молчи.
- Не бойся, не сболтну. Больно надо… ты не думай, это не я инквизитора на деревню навел.
- А я и не думаю.
- Ты, мож, и не думаешь, зато другие… Я-то вижу, как на меня соседи смотрят. Того гляди вилы в бок всадят. Если кто умный найдется, вразуми уж его… не то всю деревню подгребут.
- А что ты так о нас заботишься? – Брюньон заходил по кухне, поглядывая на сына, - собирал на стол. Заглянула было Эвелина – коротко сказал: «Сядь».
- Чай, не чужие…
- Это верно.
Поставил на стол миску с холодной бараниной и пристально взглянул на сына.
- Говорил с Эвелиной? Верно, что замуж ее берешь?
Эвелина покраснела, принялась крутить край платка. Арнэ нехотя ответил:
- Замуж не замуж – там поглядим. А только я ей сказал: захочет в город – заберу, пристрою.
- Хочешь осталь без хозяйки оставить?
- А ты на что? Хозяин…
- Я уж немолод, Арнэ.
- Зато силенки-то… хэх.
- От слова своего не откажешься?
- Не откажусь.
Отец обернулся к Эвелине.
- Зови священника.
Арнэ встрепенулся:
- Какого священника? Зачем? Ты погоди, э. Куда торопишься? Я еще ничего не обещал.
- Берешь девку или нет?
- В город заберу, раз сказал. А в жены… венчаться здесь я не стану, вот что. Разве в городе… да и не сразу же.
Отец как будто и не слушал.
- Позови нотария, Эвелина. Пускай осталь на тебя запишет. Ты хозяйка, все тебе отдаю. Принимай наследство…
- Да погоди ты, батя, черт!..
Вот тут Арнэ вспылил. Хоть бы старик спросил толком – нет, свое. Привык ворочать куда вздумается, что дети, что батраки, что овцы – все ему едино. Арнэ больше всего захотелось оставить последнее слово за собой.
- Значит, так, - для пущей серьезности он даже кулаком по столу прихлопнул. – Осталь отписывай на кого хошь, мне тут ничего не нужно.
Брюньон хитро взглянул на сына.
- А я тебе и не оставляю.
- …а жениться – это ты погоди решать. Это еще подумать надо…
Эвелина застыла в дверях, вопросительно посмотрела на старика. Тот вздохнул.
- Поди за водой, дочка…
Сам полез на полку, достал кувшин.
- Давай-ка налью.
- У меня свое, во фляге.
- А наше небось лучше.
Выпили молча, посидели… Старик Брюньон улыбался чему-то своему, посматривал искоса на сына, Арнэ прислушивался – не позовет ли из-за стенки На Эрменссинда. Отец вдруг сказал:
- Остался бы. Ты последний в роде. Хозяином будешь.
- Не хочу… Я – отрезанный ломоть, мне тут делать нечего.
- В городе, значит, веселее?
- Да всё повеселей.
- Тогда девку забирай, слышишь? Дом продам, все деньги ваши будут… в городе отстроитесь, лавку откроете.
- Да заберу, сказал уж! Не нукай только, не запрег. Как хочу, так и сделаю.
«-Кому я здесь нужен-то?
- Мне нужен, Арнэ…»

И тогда отец вдруг выкинул такое, что Арнэ всерьез струхнул – не сошел ли Раймон Брюньон с ума, как бабка Эрменссинда?.. Старик Брюньон вдруг встал перед сыном на колени, низко склонил кудрявую, витую, как у ягненка, голову.
- Прости меня, сын.
Арнэ мало не со слезами – от досады – сорвался с места.
- Да ты что… куражишься? За что прощенья просишь? Встань, слышишь… ты передо мной ни в чем не виноват.
- Виноват, Арнэ. Воспитал тебя таким… виноват.
«А ведь батя-то меня в глаза сволочью крестит…». Арнэ обмяк, сел обратно, махнул рукой.
- Встань, отец, слышишь, не гневи Бога. Мне тебя прощать не за что.
Старик Брюньон с усмешкой поднялся, придвинул кувшин.
- Шибко вы испугались, гляжу, - сказал Арнэ.
- Испугаешься тут. Что делать-то будешь, если святой отец по домам пошлет? Не думал еще?
- Думал…
Думал и в самом деле не раз. Как отвертеться, если прикажут вязать своих? Во сне уж снилось…
- Напьюсь в сопли, ну его к черту. С пьяного спрос невелик.
- А то гляди… я тебе устрою увольнение.
Арнэ опасливо отодвинулся.
- Чего-чего ты мне устроишь?
- Осторожненько этак ножичком… А святому отцу скажу – грешен, поругались. Да ты не бойся, я не насмерть порежу.
Арнэ не выдержал – хихикнул.
- Вот еще, бояться… Не валяй дурака, отец. Всю деревню подведешь. Стражника порезать – это, знаешь…
- Ты, стал-быть, напьешься, а мне потом глядеть, как тебя мордуют?
- Отвернешься.
- Не отвернусь. И ты бы не отвернулся, если бы меня…
- Я бы убил… если бы тебя, - Арнаут спохватился. – Слышишь, говорю: не лезь. Не вздумай. Чего им об меня лоб-то разбивать? Не впервой…
- Вижу, что не впервой! Только им это дешевле станет, сын… Шкуру спустят так, что не встанешь. И ничего им за это не будет – сам виноват.
- А я и так всю жизнь кругом виноват.
Со двора пошли вместе – старик Брюньон таки решил добраться до замкового нотария, чтоб тот составил завещание честь по чести. Арнэ не отговаривал: если отец что заберет в голову, так в жизни не раздумает. Нотарий, человек Арнауту незнакомый – говорили, три года как нанялся к барону – лет тридцати пяти на вид, но с заметной проседью, слушал внимательно, вежливо, кивал… Эвелина, улучив время, упрекнула:
- Ты-то хорош… почему у отца прощения не просишь?
- Мы, Брюньоны, гордые… не заметила ишо?
- Это гордыня, а не гордость. Грех.

- Реми, Арно. Следите за домом Брюньонов – кто приходит, кто бывает чаще других. Обо всем сообщать мне.
Началось…

Догадаться, к кому бегает за советом Эвелина и от кого приносит хлеб, было несложно, особенно по прежним подозрениям. На бортника Аземара Арнэ подумал мало не сразу, а как увидел их вдвоем с Эвелиной за каким-то разговором, так и вовсе уверился, только дивился: и чего святой отец голову ломает?.. Что Добрый человек в деревне не один – сомневаться тоже не приходилось, в чем-в чем, а в этом Арнаут был уверен твердо. Посмеивался над собой: «Ишь, глаз наметанный?». Только кто? Эвелина отмалчивалась, к бортнику с таким разговором, ясное дело, не пойдешь – человек был смирный, но иной раз молча глянет так, что лучше б осмеял. Сначала Арнэ подумал, грешным делом, на Фабров – люди чужие, пришлые, непонятные – но, присмотревшись, убедился: не они. Фабры оказались людьми пуганными, раз уже едва вывернувшимися из-под под суда, а потому сугубо осторожными. На исповедь спешили первыми, отцу Антони кланялись, завидев за пол-улицы.
Решаться надо было и с Эвелиной. Арнэ полдня ходил вокруг да около, не знал, как подступиться, как заговорить – а та ждала. Наконец подошел и, не дав даже слова сказал, резанул первым:
- Все будет, как условились – увезу в город, женюсь… только чтоб к еретикам больше не бегала. Никто ничего не узнает, город – он большой. Вернешься в нашу веру – поладим. Нет – сейчас и разойдемся. Чтоб жена у меня была одной веры со мной…
Эвелина потупилась, вытянула из-за ворота крестик.
- Что ж… в одного Бога с тобой верим.
- В одного, да не в одного. Говори сейчас, согласна или нет?
Эвелина подняла на Арнэ заблестевшие глаза.
- Куда муж, туда и жена…


?

Log in